Они знакомы давано но видно так суждено

Непара - Они знакомы давно, аккорды, на гитаре, видео, текст песни

Em Bm/D Они знакомы давно, C#m Am B7 Но только не суждено быть им вместе, Am Em/G Am/F# B7 Её семья и его, не изменить ничего, увы. Откуда? А сердцу так чуда хочется, Пусть маленького, но чуда! Не надо, мама, меня ревновать, Дети, они же не вечно дети! А дружбе нашей, видно , сносу нет, Она лишь все надежней с (Из журнальной статьи) Не так давно ученые открыли Пусть небольшой, но золотой запас. Они. Знакомы стали им коварные теченья, знакома -- верная, А иногда с тревогою угрюмой они оглядывались вдруг, и каждый .. Вдруг спохватились: "Не видно жучка! Так реял я, то опускаясь, мелькая тенью по листам, то на .. А теперь о прошлом суждено мне тосковать у твоего огня.

Отовсюду глядит простота нищеты Безо всяких излишеств. И всего ненасущего тайный позор Наконец понимая, Я уже не гляжу, как сквозь каждый узор Проступает прямая. Остаётся ножом по тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, и по собственной резать кости, Если нету слоновой. Снился мне сон, будто все вы, любимые мной… Снился мне сон, будто все вы, любимые мной, Медленно бродите в сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной Или уставясь в окно с перспективой туманной.

Я то к одной, то к другой: Только тебя не хватало? И снова по кругу Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд, Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу. Сделать, бессильному, мне ничего не дано. Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны.

Не все ли тебе-то равно, Что происходит: Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как же мне страшно всегда Было себя представлять продавцом-зазывалой, Бедным торговцем ненужностью! Никто не нуждается в. Жалость другая нужна и подмога другая. Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел, Белый, из пластика, мусорным ветром несомый: Здесь не слышали слова "монета"! Чем мне помочь тебе, чем? Я и сам ещё что-то могу потому, Что не знаю всего о себе, о народе И свою неуместность нескоро пойму.

Невозможно по карте представить маршрут, Где направо затопчут, налево сожрут. Привыкай же, душа, усыхать по краям, Чтобы этой ценой выбираться из ям, не желать, не жалеть, не бояться ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай отвыкать от любой и любого И бежать, если только привыкнут. Двадцать семь раз я, глядишь, уже прожил День своей смерти. Веры в бессмертие нет ни на грош. Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам не оставил спасительной позы, чтобы эффектней стоять у стены.

Отнял желания, высушил слезы И отобрал ореол у войны. Все же мне лучше, чем дичи под сетью. Два утешенья оставлены. Все можно объяснить дурной погодой… Все можно объяснить дурной погодой. Перевалить на отческий бардак, Списать на перетруженный рассудок, На fin de siecle и на больной желудок… Но если все на самом деле так?! Бродский Прежде она прилетала чаще. Как я легко приходил в готовность! После безумных и неумелых Привкус запретности! О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме как высшей точке блаженства, Перекрестившись прости нас, Боже!

Как не любить перекрестной рифмы? О, сладострастные стоны гласных, Сжатые губы согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар и томленье заднеязычных! Как, разметавшись, мы засыпали В нашем Эдеме мокрые листья, Нежные рассвет после бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую прелесть стихосложенья! И, залетев, она залетала. Через какое-то время месяц, Два или три, иногда полгода Мне в подоле она приносила Несколько наших произведений.

Если я изменял с другими, Счастья, понятно, не получалось. Все выходило довольно грубо. Тут уж она всерьез обижалась И говорила, что Н. Однако все искупали ночи. Утром, когда я дремал, уткнувшись В клавиши бедной машинки, гостья, Письменный стол приведя в порядок, Прежде чем выпорхнуть, оставляла Рядом записку: Нынче она прилетает редко. Тонкие пальцы ее, печально Гладя измученный мой затылок, Ведают что-то, чего не знаю. Что она видит, устало глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся в складки ее туники?

Или пейзаж былого Эдема? Метафизические обломки Сваленной в кучу утвари, рухлядь Звуков, которым уже неважно, Где тут согласный, где несогласный. Строчки уже не стремятся к рифме. Метры расшатаны, как заборы Сада, распертого запустеньем. Мальчик насвистывает из Джойса. Да вдалеке, на пыльном газоне, Н. Я, пребывая при своем, Не эмигрирую, поскольку Куда как тяжек на подъем: Я не умею жить в Париже. Разлука мне не по плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб не продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся в вертеп, Я буду делать переводы, Чтоб зарабатывать на хлеб, И, отлучен от всех изданий, Стыдясь рыданий при жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся на шею.

Я сам себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что принимаю, Что понимаю ход вещей, Найду предлоги для расплаты, Верша привычный самосуд… Мы вечно были виноваты — За это нам и воздадут.

И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют ставить к стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья и злобы Я пропаду ни за пятак: Добро б за что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — за просто так! Прощай, свободная Россия, Страна замков, оград, ворот!

Прощай, немытая стихия — Так называемый народ! Опять взамен закона дышло, И вместо песни протокол, И вместо колокола слышно, Как в драке бьется кол о кол! Пустынный берег был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Было лень Перемещать расслабленное тело.

Кончался день, и наползала тень. Федотовы еще не развелись. Стогов не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину не увел какой-то тип. Сергей и Леша тоже были живы. Около воды Резвились двое с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех и голоса Неслись на берег с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но ветер стих, и паруса висели.

Прибалтика еще не развелась С империей. Кавказ не стал пожаром. Две власти не оспаривали власть. Вино и хлеб еще давали даром. Москва не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула из грязи в квази-князи. Еще не раскололась скорлупа Земли, страны и нашей бедной связи.

Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Я смотрел туда, Где чайка с криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку тень туда не доставала.

Земля еще не треснула. Вода Еще не закипела в котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы не плясали на руинах. И мы с тобой, бесплотных две души, Пылинки две без имени и крова, Не плакали во мраке и тиши Бескрайнего пространства ледяного И не носились в бездне мировой, Стремясь нащупать тщетно, запоздало Тот поворот, тот винтик роковой, Который положил всему начало: Не тот ли день, когда мы вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали каждый о своем И допивали таллинское пиво?

О нет, не. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи при виде мангуста кто могли, разъехались кто. И стоит такое тихое лето, что расслышишь каждую стрекозу. Я живу один в деревянном доме, я держу корову, кота, коня. Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил. Сею рожь и просо, давлю вино. Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано. Я уже не дивлюсь никакому диву.

На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", и страницы ломаются под рукой. Приблудилась дурочка из деревни: Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре, пройдут стороной.

Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной. В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет, И пространство его резное, сквозное на поляне светло, как липовый мед.

Из потертой сумки вынет открытку непонятно, откуда он их берет. Все не мне, неизвестным: Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б, Вижу след то ли лапы, то ли копыта, а вглядеться, так может, и птичьих лап, И к опушке, к черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу. Семейное счастие кротко, Фортуна к влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, что такого исхода Безвременье нам не сулит! Судьба тяжела, как свобода, Беспомощна, как инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит от кольца и венца: Финалы, как правило, плохи, И сын презирает отца. Должно быть, есть нечто такое И в воздухе нашем самом, Что радость тепла и покоя Не ладит с угрюмым умом. Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок!

Когда б мы разбились на пары, Забыв про бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, мы все бы снесли, Когда бы на Севере диком Прекрасные пальмы росли! Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо… Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада. И лестница, и окно, в котором цветет закат, Мне будут чужды равно, когда я вернусь. С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда. Они уже знают час, когда я вернусь.

И я вернусь, дотащусь. Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид, Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив. Лет пять пройдет или шесть. А может, и двадцать с лишним. Да, вещи умнее. Я это прочту во взгляде Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде, И только слепая власть, что гонит домой стада, Чтоб участь мою допрясть, меня приведет. Мне будет уже не надо! Мне надо теперь, сейчас: Но я потеряю вас, несчастные вы.

Холода Москву облегают властно. Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно: Счастья не будет Олененок гордо ощутил Между двух ушей два бугорка, А лисенок притащил в нору Мышь, которую он сам поймал. Демыкина Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, в прихожей разыскивай шляпку. Ветер по лужам бежит и апрельскую крутит Пыль по асфальту подсохшему. Винить никого не пристало: Оставь ожиданья подросткам, Нынешний возраст подобен гаданию с воском: Жаркий, в воде застывает, и плачет гадалка.

Будут метаться, за грань порываться без толку… Жизнь наша будет подглядывать в каждую щелку. Воск затвердел, не давая прямого ответа. Да, может, и к лучшему. Один предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком Тщится заполнить пустоты. Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не.

Век наш вошел в колею, равнодушный к расчетам. Щебень щебечет, и чавкает грязь под стопою. Желтый трамвай дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. В какой теперь богине Искать пытаются изъянов и прорех? Их соблазнители, о коих здесь не пишем, В элиту вылезли под хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно выглядеть и чем кормить гостей. Где эти мальчики и девочки?

Их ночь волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, о Господи, не вышло Из них, презрительно глядевших на. О нет, Да нет же, Господи! Ну что же, радуйся! А все же верилось, что некий неизвестный Им выход виделся, какой-то смысл сиял!

Ни в той судьбе, ни в. Накрылась истина, в провал уводит нить. Грешно завидовать бездомной и отпетой Их доле сумрачной, грешней над ней трунить. Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом Ни в отдалении. А все же и сейчас Они, мне кажется, меня буравят взглядом, Теперь с надеждою: С них спроса нет.

В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, лицом к лицу со словом Один останешься за всех держать ответ.

Веллер На теневой узор в июне на рассвете, На озаренный двор, где женщины и дети, На облачную сеть, на лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Да что уж там слова! Всем равные права на жизнь вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те и дети тех, кто выжил вопреки. Не лучшие, о нет! Один из десяти удержится, в игре, И нам ли речь вести о счастье и добре!

Те, у кого до лир не доходили руки, Извлечь из них могли божественные звуки, Но так как их давно списали в прах и хлам, Отчизне суждено прислушиваться к. А лучший из певцов взглянул и убедился. Сказка В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз. Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез. Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… В этом она разберется позднее.

Ну, а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек! Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! Вот, если вкратце, попытка ответа.

Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой, Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей?

Ночью все кошки особенно сиры. Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая. Несчастная любовь глядится раем Из бездны, что теперь меня влечет. Но ты вообще не берешь меня в расчет.

Чтоб все равно убить меня в конце! И скажешь прочим, Столь щедрым на закаты и цветы, Что это всех касается. А впрочем, Вы можете быть свободны — ты и ты, Но это. Какого адресата Я упустил из ложного стыда? Вот этого — не надо, Сожри меня без этого добра. Все, все, что хочешь: Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна тема разлук С переходом в табак и кабак.

Но не тронет меня этот снег, Этот снег и следы твоих ног. Не родился еще человек, Без которого я бы не. Так тепло не бывало. На скамейке стирается надпись "Алексей плюс Наташа равно"… Над рекой ветерок повевает, Есть свобода и, в общем, покой. А счастливой любви не бывает. Не бывает совсем никакой. Мне снилось, что ты вернулась, и я простил. Красивое одиночество мне постыло.

Мы выпили чаю, а следом легли в постель, И я прошептал, задыхаясь, уже в постели: Все больше нас, кто позабыл о смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой мы безвременно закисли И все-таки по-прежнему горды.

И сам я, зубы положив на полку, Все в той же ступе желчь свою толку И усмехаюсь, наблюдая в щелку, Как прибывает нашего полку. Никого не держу за врагов. Побратимов мне тоже не. Все мы люди из разных кругов Повседневного общего ада. И с привычною дрожью в ногах Пожимаю вам руки, прощаюсь… Может быть, мы и в тех же кругах, Просто я против стрелки вращаюсь.

Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы. И ни музыка, ни стих Этой грусти не избудет, Ибо больше нас самих Нас никто любить не. И даже древний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Жизнь тратили в волшбе и ворожбе, Срывались в бездны, в дебри залезали… Пиши, приятель, только о себе: Все остальное до тебя сказали.

Мне с тобой-то тебя не хватает,- Что же будет, когда ты уйдешь? Из рассказов о новых людях. Это и есть мое место. Орал на жену И за всей этой скукой и злобой, Проклиная себя и страну, Ждал какой-нибудь жизни особой. Не дождавшись, бесславно подох, Как оно и ведется веками. Суди меня Бог, Разводя безнадежно руками. Все меньше верится надежде, Все меньше значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все больше смахивает. И наш отряд не то что выбит, Но остается без знамен.

Читатель ждет уж рифмы "Выход", А выйти можно только вон. Друг друга мы любили. Мы насморком болели И потому сопели сильнее, чем обычно. Мы терлись друг об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы оба задыхались, друг друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным. Я люблю тебя больше, чем можно, Я люблю тебя больше, чем нежно, Я люблю тебя больше, чем.

Песенка о моей любви На закате меркнут дома. Мосты И небес края. В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Тот мир звучит, как скрипичный класс, на одной струне, И девчонка ходит напротив касс От стены к стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как любовь.

Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента припасть к земле,- После крем-брюле донельзя хороша краюха, Но с последней отчетливо тянет на крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, да завоет басом: Эй, принцесса, валяй минет!

У народа свои порядки! Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, откладывать про запас… Свинопасу, в общем, не так далеко до принца: В родословной у каждого принца есть свинопас. Обрастет брюшком, перестанет считать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отбирать ключи И ворчать, что народу и бабам вредны свободы.

Принц наймется к нему приказчиком за харчи. Есть и третий путь, наиболее достоверный. Ведь не все ж плясать, не все голоском звенеть. Не просто свиньей, а любимой станет. Это лучшая из развязок. И вовсе подло Называть безнадежным такой надежный финал. Середины нет, а от крайностей Бог упас. Хорошо, что ты, несравненная, не принцесса, Да и я, твой тоже хороший, не свинопас. Вечно рыцарь уводит супругу у дровосека, Или барин сведет батрачку у батрака… И уж только когда калеку любит калека, Это смахивает на любовь, да и то слегка.

Нас туда пускали, словно нищих На краю деревни на ночлег. Как ужасна комната чужая, Как недвижный воздух в ней горчит! В ней хозяин, даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, в пустой квартире вещи Начинают тайную войну: А когда в разгар, как по заказу, У дверей хозяин позвонит И за то, что отперли не сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти брезгливо заберет — Дай мне, Боже, выглядеть прилично, Даже в майке задом наперед.

Был я в мире, как в чужой квартире. Чуждый воздух распирал мне грудь. Кажется, меня сюда пустили, Чтобы я любил кого-нибудь. Солнце мне из милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б здесь была моя квартира — Вещи в ней стояли бы не. Шкаф не смел бы ящика ощерить, В кухне бы не капала вода, И окно бы — смею вас уверить — Тоже выходило не туда! Пред тем, как взять обратно, Наклонись хозяином ко.

Боже, мы плохие работяги! Видишь, как бедны мои труды: Пятна слов на простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. Дай себя в порядок привести! Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя не встретил, хоть неотступно Ты мне мерцала.

Ты была повсюду, если ты помнишь: Где тебя я видел? В метро ли нищем, В окне горящем? Сколько мы друг друга по свету ищем — Все не обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколько ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни в той, ни в этой, Но дразня в каждой. Сердце мое пусто, мир глядит тускло. Может, так и лучше — о тебе пети, Спати с любою… Лучше без тебя мне мучиться в свете, Нежли с тобою. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

Она же видит во всем заботу о. Точнее, об их грядущем. Выходит, все это даром: Так учат кутить обреченных на нищету. Добро бы на нем не клином сошелся свет И все сгодилось с другим, на него похожим; Но в том-то вся и беда, что похожих нет, И он ее мучит, а мы ничего не можем. Кое-что и теперь вспоминать не спешу… Только ненавистью можно избавиться от любви, только огнем и мечом. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Приближаться опасно ко.

Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к. Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит.

Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Через год приходи повидаться со. Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться.

Только теперь заболело, как. Так я и. Крутит суставы, ломает костяк? Господи, Господи, больно-то как! Господи, разве бы муку разрыва Снес я, когда бы не впал в забытье, Если бы милость твоя не размыла, Не притупила сознанье мое!

Перекатною голью Гордость последняя в голос скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит. Господи Боже, не этой ли мукой Будет по смерти томиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Разом остатки надежды теряя, Взмоет она на вселенский сквозняк И полетит над землей, повторяя: Там мы в обнимку долго сидели: Некуда больше было пойти. Нынче тут лавка импортной снеди: Ни продавщицы больше, ни старца. Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных мир не щадит. Больше нигде нам не были рады, Здесь мы имели вечный кредит.

Помнить не время, думать не стоит, Память, усохнув, скрутится в жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут. В этом причина краха империй: Им предрекает скорый конец Не потонувший в блуде Тиберий, А оскорбленный девкой юнец.

Непара - Они Знакомы Давно - аккорды, текст

Только и спросишь, воя в финале Между развалин: Боже, прости, что мы тебе-то напоминали, Что приказал ты нас развести? Замысел прежний, главный из главных? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что ты задумал, да не слепил?

Ключи В этой связке ключей половина Мне уже не нужна. Это ключ от квартиры жены, а моя половина Мне уже не жена. Это ключ от моей комнатенки в закрытом изданьи, Потонувшем под бременем неплатежей. Это ключ от дверей мастерской, что ютилась в разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей. О, как ты улыбался, на сутки друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму!

Мне теперь ни к чему мастерская, А тебе, эмигранту, совсем ни к чему. Провисанье связующих нитей, сужение круга. Проржавевший замок не под силу ключу. Дальше следует ключ от квартиры предавшего друга: И пора бы вернуть, да звонить не хочу. С сожаленьем безмерным и с завистью чудной оглянусь -- и замру я, следя, как пылает и катится шар изумрудный в полосе огневого дождя!

И я вспомню о солнце, о солнце победном, и о счастии каждого дня. Вдохновенье я вспомню, и ангелам бледным я скажу: Я сияньем горю беззаконным в белой дымке бестрепетных крыл, и мечтами я там, где ребенком влюбленным и ликующим богом я был! Как будто черные монахи, вокруг сияющей святыни, в смятенье вещем, в смутном страхе, поют молитвы по-латыни. Созданий будущих заоблачные грани еще скрываются во мгле моей души, как выси горные в предутреннем тумане.

Приветствую тебя, мой неизбежный день. Все шире, шире даль, светлей, разнообразней, и на звенящую на первую ступень всхожу, исполненный блаженства и боязни. Как бы стоит корабль наш сонный в огромном, круглом янтаре. Кругами влагу бороздя, плеснется стая рыб дремотно, и этот трепет мимолетный, как рябь от легкого дождя. Стамбул из сумрака встает: Тень пролилась на большие цветы. Звонкою ночью у ветра спроси: Страстно спроси у хрустальной луны: Ветер ответит, ответят лучи Все ты узнаешь, но только смолчи.

Люблю зверей, деревья, Бога, и в полдень луч, и в полночь тьму. И на краю небытия скажу: Я пел, а если плакал я -- так лишь слезами восхищенья О юность, полная видений! О песни первые мои! Колеблясь, колдуя в лазури ночной, прозрачное чудо висит над рекой. Все тихо и хрупко. Лишь дышит камыш; над влагой мелькает летучая мышь. Река предо мною зеркально-черна. Гляжу я -- и тина горит серебром, и капают звезды в тумане сыром.

Гляжу -- и, сияя в извилистой мгле, русалка плывет на сосновом стволе. Ладони простерла и ловит луну: Я вздрогнул, я крикнул: Вздохнули, как струны, речные струи. Остался лишь тонкий сверкающий круг, да в воздухе тает таинственный звук Алмазы дождевые, сверкая, капают то тише, то быстрей с благоухающих, взволнованных ветвей.

Так Богу на ладонь дни катятся людские, так -- отрывается дыханьем бытия и звучно падает в пределы неземные песнь каждая моя Упадали легко и росисто луч на платье и тень на порог, а в саду каждый листик лучистый улыбался, как маленький бог.

Ты глядела, мое сновиденье, в глубину голубую аллей, и сквозное листвы отраженье трепетало на шее твоей. Я не знаю, что все это значит, почему я проснулся в слезах Кто-то в сердце смеется и плачет, и стоишь ты на солнце в дверях. Игру нам виденья внушали из пестрых, воинственных книг, и сказочно сосны шуршали, и мир был душист и велик. Годы настали борьбы, и позора, и мук. Однажды мне тихо сказали: Закатов поздних несказанно люблю алеющую лень Благоуханна и туманна, как вечер выцветший, сирень.

Ночь осторожна, месяц скромен, проснулся филин, луг росист. Берез прелестных четко-темен на светлом небе каждый лист. Как жемчуг в раковине алой, мелькает месяц вдалеке, и веет радостью бывалой девичья песня на реке. И пусть себе стонет. Иль тебе не тепло на печи? Что ж не спится? Это -- Русь, а не вьюга степная! Это корчится черная Русь! Ах, как воет, как бьется -- кликуша! Копи можешь -- пойди и спаси! Обойдемся и так, без Руси! Стонет ветер все тише и тише Ах, жутко в степи Завтра будут сугробы до крыши Вот он -- дар Божий, бери не бери!

Вот она -- воля, босая, простая, холод и золото звонкой зари! Тень моя резкая -- тень исполина. Сочные стебли хрустят под ступней. Каждый цветок -- словно месяц дневной. Вот она -- воля, босая, простая! Пух облаков на рассветной кайме И, как во тьме лебединая стая, ясные думы восходят в уме. Воистину мир Твой чудесен! Молча, собрав полевую росу, сердце мое, сердце, полное песен, не расплескав, до Тебя донесу Простая, как Божье прощенье, прозрачная ширится даль.

Ах, осень, мое упоенье, моя золотая печаль! Свежо, и блестят паутины Шурша, вдоль реки прохожу, сквозь ветви и гроздья рябины на тихое небо гляжу. И свод голубеет широкий, и стаи кочующих птиц -- что робкие детские строки в пустыне старинных страниц. Часы на башне распевали над зыбью ртутною реки, и в безднах улиц возникали, как капли крови, огоньки. Мерцали безучастно скучающие небеса. Надежды пели ясно-ясно, как золотые голоса. Я ждал, по улицам блуждая, и на колесах корабли, зрачками красными вращая, в тумане с грохотом ползли.

И ты пришла, необычайна, меня приметила впотьмах, и встала бархатная тайна в твоих языческих глазах. И наши взгляды, наши тени как бы сцепились на лету, и как ты вздрогнула в смятенье, мою предчувствуя мечту!

И в миг стремительно-горящий, и отгоняя, и маня, с какой-то жалобой звенящей оторвалась ты от. На плен ласкающей любви ты променять не захотела пустыни вольные. И снова жду я, беспокойный, каких чудес, какой тиши? И мечется твой ветер знойный в гудящих впадинах души. Лондон, Marble Arch x x x Звон, и радугой росистой малый купол окаймлен Капай, частый, капай, чистый, серебристый перезвон Никого не забывая, жемчуг выплесни живой Плачет свечка восковая, голубь дымно-голубой И ясны глаза иконок, и я счастлив, потому что церковенка-ребенок распевает на холму Да над нею, беспорочной, уплывает на восток тучка вогнутая, точно мокрый белый лепесток Дом сожжен и вырублены рощи, где моя туманилась весна, где березы грезили и дятел по стволу постукивал В бою безысходном друга я утратил, а потом и родину мою.

И во сне я с призраками реял, наяву с блудницами блуждал; и в горах я вымыслы развеял, и в морях я песни растерял. А теперь о прошлом суждено мне тосковать у твоего огня. Будь нежней, будь искреннее. Помни, ты одна осталась у. Пахнут рамы свежим клеем, на стекле перламутровый и хрупкий вьется инея цветок, на лазури, в белой шубке дремлет сказочный лесок.

Непара - Они знакомы давно КАРАОКЕ

К снежному сараю в гору повезли дрова. Крыша искрится, по краю -- ледяные кружева. Где-то каркает ворона, чьи-то валенки хрустят, на ресницы с небосклона блестки пестрые летят С умиленьем я разбираю мелочи любви на пыльных полках памяти.

Прохладно в полях, и весело в лесу, куда ни ступишь -- крупный ландыш. Как вода, дрожит лазурь -- и жалобно, и жадно глядит на мир. Березы у реки -- там, на поляне, сердцем не забытой, столпились и так просто, деловито развертывают липкие листки, как будто это вовсе и не чудо, а в синеве два тонких журавля колеблются, и может быть, оттуда им кажется зеленая земля неспелым, мокрым яблоком В атласный сад луна вступает, подняв напудренную бровь.

Но медлит милый, а былинке былинка сказывает сон: Фонтаны плещут, и струисто лепечет жемчуг жемчугу: Она бледнеет и со страхом, ища примет, глядит на птиц, полет их провожая взмахом по-детски загнутых ресниц. А все предчувствие живее; рыданий душит горький зной, и укорачивает веер полупрозрачный, вырезной, то смутно-розовый, то сизый, свою душистую дугу, а рот у маленькой маркизы -- что капля крови на снегу Надо мной сомкнутся крылья, заблистают, зазвенят Только вспомню, что любил я теплых и слепых щенят.

В рай вошли блудница бледная и мытарь. И он своим святым простит, что золотые моли гибли в лампадах и меж слитых плит благоуханно-блеклых библий. Мы задыхались в серебре осоки сочной, и, бывало, подставя зеркальце к заре, ты отраженье целовала. Белы до боли облака, ручей звездой в овраге высох, и, как на бархате мука, седеет пыль на кипарисах.

Былинки были так бледны, так колебались боязливо. Мы шли, и, может быть, цветок, между былинками, в тревоге шепнул: Цветут, цветут, а ты снежок сдуваешь этот благовонный В былые, благостные дни, в холодном розовом тумане, да, сладко сыпались они, цветы простых очарований.

Я вялым двигаю веслом, ты наклоняешься над краем. И зеленеет глубина, и в лени влаги появленье лилеи белой, как луна, встречаешь всхлипом восхищенья. И это -- вдохновенье Злая встреча у ручья в тот вечер шелково-зеленый, кольчуги вражьей чешуя, и конь под траурной попоной.

А в Риме сумеречном, тонко подкрасив грустные глаза, стихи расплескиваю звонко. Сердца стебелек я обнажу, из нежной раны в воде надушенной дымок возникнет матово-румяный Взглянул -- и стрелы на лету в цветы и звезды превратились, и роем радостным Христу на плечи плавно опустились. Зевая, спрашиваешь ты, как слово happiness по-русски. А в тучках нежность хризантем, и для друзей я отмечаю, что месяц тающий -- совсем лимона ломтик в чашке чаю. Скользишь, безвольна и чиста, из сновиденья в сновиденье, не изменяя чистоте своей таинственной, кому бы ни улыбались в темноте твои затравленные губы.

Услыша вопль его ночной, подумал Бог: И мысли гордые текли под музыку винта и ветра Дно исцарапанной земли казалось бредом геометра. Вот он идет, глядит на тень свою смешную, вспоминая тень пестрых шелковых знамен у сфинкса тусклого на лапе Остановился; жалок он в широкополой этой шляпе Бог весть во что играя, клал камни на карниз.

Вдруг, странно замирая, подумал я: И в этот миг все то, что позже я любил, все, что изведал я -- обиды и успехи -- все затуманилось при тихом, светлом смехе восставших предо мной младенческих годов. Мы ничего не просим, не знаем в эти дни, но многое душой уж можем угадать. Я помню дом большой, я помню лестницу, и мраморной Венеры меж окон статую, и в детской полусерый и полузолотой непостоянный свет.

Как будущий поэт, предпочитал я сон действительности ясной. Потом до десяти, склонившись над столом, писал я чепуху на языке Шекспира, а после шел гулять Снег, отливающий лазурью, перламутром, туманом розовым подернутый гранит,-- как в ранние лета все нежит, все пленит! Как сказочен был свет сквозь арку над Галерной! А горка изо льда меж липок городских, смех девочек-подруг, стук санок удалых, рябые воробьи, чугунная ограда?

О сказка милая, о чистая отрада! Все, все теперь мне кажется другим: Да что и говорить! Мой город уж не тот В мечтаньях проходил назначенный мне срок Садилась рядом мать и мягко целовала и пароходики в альбом мне рисовала Полезней всех наук был этот миг тиши!

Я чутко им внимал. Я был героем их: О, как влекли меня Ричард непобедимый, свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот! Ведь я не выполнил заветов ваших тайных. Ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных, прожитых без борьбы, забытых без труда. Иль нет, ошибся я, далекие года!

Одно в душе моей осталось неизменным, и это -- преданность виденьям несравненным, молитва ясная пред чистой красотой. Я ей не изменил, и ныне пред собой я дверь минувшего без страха открываю и без раскаянья былое призываю!

Я вспоминаю вновь безоблачных небес широкое блистанье, в коляске медленной обычное катанье и в предзакатный час -- бисквиты с молоком. Когда же сумерки сгущались за окном, и шторы синие, скрывая мрак зеркальный, спускались, шелестя, и свет полупечальный, полуотрадный ламп даль комнат озарял, безмолвно, сам с собой, я на полу играл, в невинных вымыслах, с беспечностью священной, я жизни подражал по-детски вдохновенно: Ночь приближается, и сердце суеверней.

Уж постлана постель, потушены огни. Я слышу над собой: Кругом чернеет тьма, и только щель дверная полоской узкою сверкает, золотая. Блаженно кутаюсь и, ноги подобрав, вникаю в радугу обещанных забав И вот я позабылся Пройдут года, и с ними я уйду, веселый, дерзостный, но втайне беззащитный, и после, может быть, потомок любопытный, стихи безбурные внимательно прочтя, вздохнет, подумает: Блистает лестница в раю, потоком с облака спадая.

О, дуновенье вечных сил! На бесконечные ступени текут волнующихся крыл цветные, выпуклые тени. Проходят ангелы в лучах. Сияют радостные лики, сияют ноги, и в очах Бог отражается великий. Струится солнце им вослед; и ослепителен и сладок над ступенями свежий свет пересекающихся радуг Одни на небесах остались, и звездами их люди назвали.

Они горят над нами, как знаки Вечности Другие -- с высоты упали в этот мир, и на земле их много: И бытие, и небосвод, и мысль над мыслями людскими, и смерти сумрачный приход -- все им понятно. Перед ними, как вереницы облаков, плывут над безднами творенья, плывут расчисленных миров запечатленные виденья.

В широкой утопала мгле земля далекая. Стоял он на скале, весь солнцем озаренный. От золотых вершин равнину заслонив, клубились тучи грозовые, и только вдалеке сквозь волны их седые чуть вспыхивал залив. И на горе он пел, задумчиво-прекрасный, и видел под собой грозу, извивы молнии, сверкнувшие внизу, и слышал гром неясный. За тучей туча вдаль торжественно текла. Из трещин вылетели с шумом и пронеслись дугой над сумраком угрюмым два царственных орла. Густая пелена внезапно встрепенулась, и в ней блеснул просвет косой.

Волшебно пред горой равнина развернулась. И рощи темные, и светлые поля, и рек изгибы и слиянья, и радуги садов, и тени, и сиянья -- вся Божия земля! И ясно вдалеке виднелась ширь морская, простор зеркально-голубой. И звучно ангел пел, из мира в край иной неспешно улетая.

И песнь растаяла в блуждающих лучах, наполнила все мирозданье. Величие Творца и красоту созданья он славил в небесах Ей радостный дивится небожитель. Оберегает мудро Промыслитель волну морей и каждый листик рощ. Земных существ невидимый Хранитель, послушных бурь величественный Вождь, от молнии спасает Он обитель и на поля ниспосылает дождь. И ангелы глядят, как зреет нива, как луг цветет. Когда ж нетерпеливо мы предаемся гибельным страстям и поздняя объемлет нас тревога, слетает в мир посланник чуткий Бога и небеса указывает.

Из-за морей она, вину свою познав, тревожно возвратилась, прощенья жаждала и только прах нашла Ночь беспросветная, печали ночь сошла. Вдова бессонная рыдала и молилась, томима памятью блистательных грехов, и медленно брела по дому. Звон шагов, скрип половиц гнилых в покоях одиноких, все было как упрек, и слезы без конца лились и сердце жгли. Исчез с ее лица румянец радостный. В ее мольбах глубоких, в дрожанье сжатых рук смерть ранняя. Тускнели впалые, заплаканные очи, но скорбная душа ответа все ждала.

Воистину она раскаялась в те ночи! И это видел Бог, и Он меня призвал и чудо совершить позволил: Передо мной стоял недавний труп, теперь -- широкоплечий муж; и я, взмахнув крылами, "Иди!

И в нас самих, как бурей, сметены виденья зла, виденья темной страсти. Летят они, трубя, могучие, багряно-огневые. Стремясь, гремят их песни грозовые. Летят они, все грешное губя.

Спускаются, неправых строго судят, и перед ними падаем мы ниц. Они блестят, как множество зарниц, они трубят и души сонных будят. Открыло им закон свой Божество, Царь над царями грозно-величавый, и в отблеске Его безмерной славы, шумя, кружатся ангелы Его. Кем ставится стеклянная стена перед волной, на берегу песчаном? Гул наших струн, и жизни каждый вздох, и бред земли -- кто, кроме смертных, слышит?

Вот -- ночь, вот -- день; скажи, кто там колышет кадило зорь? Один -- всю твердь, как чашу, поднимает, отхлынуть тот велит волнам морским, один -- земле взывающей внимает, тот -- властвует над пламенем благим. Ночь давит над землей, и ночь в душе. Поставь на правый путь. И страшно мне уснуть, и бодрствовать невмочь. Небытия намек я чую в эту ночь.

И страшно мне уснуть. Я верю -- ты придешь, наставник неземной, на миг, на краткий миг восстанешь предо.

Дмитрий Быков. Собрание стихов

Я верю, ты придешь. Ты знаешь мира ложь, бессилье, сумрак наш, невидимого мне попутчика ты дашь. Ты знаешь мира ложь. И вот подходишь. Немею и дрожу, движенье верное руки твоей слежу. И вот отходишь. Средь чуждой темноты я вижу путь прямой.

О, дух пророческий, ты говоришь, он -- мой? Но я боюсь идти: И льстива, и страшна ночного беса власть. О, я боюсь идти Не будешь ты один и если соскользнешь с высокого пути Он приближается, но вскоре я забываюсь, и во сне я вижу бурю, вижу море и дев, смеющихся на дне. Земного, темного неверья он знает бездны и грустит, и светлые роняет перья, и робко в душу мне глядит. И веет, крылья опуская, очарованьем тишины, и тихо дышит, разгоняя мои кощунственные сны И я, проснувшись, ненавижу губительную жизнь мою, тень отлетающую вижу и вижу за окном зарю.

И падают лучи дневные От них вся комната светла: Тебя покинул я во мраке: Кругом, на столбиках янтарных, стояли в бухте корабли.

В краю неласковом скучая, все помню -- плавные поля, пучки густые молочая, вкус теплых ягод кизиля; я любовался мотыльками степными -- с красными глазками на темных крылышках Текла от тени к тени золотистой, подобна музыке волнистой, неизъяснимая яйла!

О, тиховейные долины, полдневный трепет над травой, и холм -- залет перепелиный О, странный отблеск меловой расщелин древних, где у края цветут пионы, обагряя чертополоха чешую, и лиловеет орхидея О, рощи буковые, где я подслушал, Пан, свирель твою! Воображаю грань крутую и прихотливую яйлы, и там -- таинственную тую, а у подножия скалы -- сосновый лес С вершины острой так ясно виден берег пестрый, хоть наклонись да подбери!

Там я не раз, весною дальней, встречал, как счастье, луч начальный и ветер сладостный зари Там, ночью звездной, я порою о крыльях грезил Вдалеке, меж гулким морем и горою, огни в знакомом городке, как горсть алмазных ожерелий, небрежно брошенных, горели сквозь дымку зыбкую, и шум далеких волн и шорох бора мне посылали без разбора за роем рой нестройных дум! Любил я странствовать по Крыму Бахчисарая тополя встают навстречу пилигриму, слегка верхами шевеля; в кофейне маленькой, туманной, эстампы английские странно со стен засаленных глядят.

И посетил я по дороге чертог увядший. Лунный луч белел на каменном пороге В сенях воздушных капал ключ очарованья, ключ печали, и сказки вечные журчали в ночной прозрачной тишине, и звезды сыпались над садом.

Вдруг Пушкин встал со мною рядом и ясно улыбнулся мне О, греза, где мы ни бродили! Там дни сменялись, как стихи Баюкал ветер, а будили в цветущих селах петухи. Я видел мертвый город: Небес я видел блеск блаженный, кремнистый путь, и скит смиренный, и кельи древние в скале. На перевале отдаленном приют -- старик полуслепой мне предложил, с поклоном сонным. Над тропой сгущались душные потемки; в плечо впивался мне котомки линючий, узкий ремешок; к тому ж над лысиною горной повисла туча, словно черный, набухший, бархатный мешок.

И тучу, полную жемчужин, проткнула с хохотом гроза, и был уютен малый ужин в татарской хижине: Тающие свечи на круглом низеньком столе, покрытом пестрой скатереткой, мерцали ласково и кротко в пахучей, теплой полумгле. И синим утром я обратно спустился к морю по пятам своей же тени. Неопрятно цвели на кручах, тут и там, деревья тусклые Иуды, на камнях млели изумруды дремотных ящериц, тропа вилась меж садиков веселых; пел ручеек, на частоколах белели козьи черепа.

О, заколдованный, о, дальний воспоминаний уголок! Внизу, над морем, цвет миндальный, как нежно-розовый дымок, и за поляною поляна, и кедры мощные Ливана, аллей пленительная мгла приют любви моей туманной! Меня те рощи позабыли В душе остался мне от них лишь тонкий слой цветочной пыли К закату листья дум моих при первом ветре обратятся, но если Богом мне простятся мечты ночей, ошибки дня, и буду я в раю небесном, он чем-то издавна известным повеет, верно, на меня!

Ты знаешь ли их странную игру? На миг один, как стая птиц роскошных, в действительность ворвется вдруг былое и вкруг тебя, сверкая, закружится и улетит, всю душу взволновав. Я в первый раз Акрополь посещал Убогий грек со стразом на мизинце, все добросовестно мне объясняя, вводил меня в разрушенные храмы своих непостижимых предков. Маки алели меж камней, и мимолетно подумал я, что мраморные глыбы, усеянные маками, похожи на мертвецов с пурпурными устами Мы миновали желтые колонны и с вышины увидели окрестность.

Взглянул я вниз, и чудо совершилось То южное ли солнце подшутило над северной, тоскующей душой, иль слишком жадные глаза поэта мучительно и чудно обманулись, не ведаю Но вдруг исчезли горы, гладь синяя мерцающего моря в цветущую равнину превратилась: Передо мной -- знакомое село: А там, вдали, меж полем и деревней, я вижу лес, как молодость, веселый, березовый, бледно-зеленый лес, и просветы тропинок своенравных Как хочется предаться их извивам, блуждать, мечтать, срывать кору с берез и обнимать янтарный, влажный ствол, льнуть, льнуть к нему и грудью, и губами, и кровь его медовую впивать!

А сам я о, как сладко-совершенно мне это чудилось! И нехотя очнулся я, и голос поскрипывал, прилежно рассуждая о стройности дорических колонн и о былых властительных богинях. Что мне до них? Я видел сон иной. На запад шли оранжевые тучи. Так -- за мечту платил я серебром Рассказ холодный твой я ныне слушаю не с завистью живой, а с чувством сложного, глухого сожаленья.

Мне горько за. Скитался долго ты; везде вокруг себя единой красоты разнообразные ты видел проявленья, и многих городов в записках путевых тобой приведены бесцветные названья. Но ты не испытал тоски очарованья!

На желтом мраморе святилищ вековых, на крыльях пестрых птиц, роскошных насекомых узор ты примечал, не чуя Божества; стыдливой музыке наречий незнакомых с улыбкой ты внимал, а выучил слова приветствий утренних, вечерних пожеланий; в пустынях, в городах иль ночью, на поляне, сияющей в лесу как озеро, о нет, не содрогался ты, внезапно потрясенный сознаньем бытия И через много лет ты возвращаешься, но смотришь изумленно, когда я говорю, что сладостно потом о странствиях мечтать, о прошлом золотом, и вдруг припоминать, в тревоге, в умиленье мучительном не то, что знать бы всякий мог, а мелочь дивную, оттенок, миг, намек,-- звезду под деревом да песню в отдаленье.

Почки лип озарили аллею; и с нелепою песенкой первый комар мне щекочет настойчиво шею И тоску по иной, сочно-черной весне -- вдохновенное воспоминанье -- ах, какую тоску! Да и таких, как ты, немало ведь, и что же, люблю по-разному их.

Вы проходили там, где дружественно-рьяно играли мы, кружась под зимней синевой. Широкая поляна, пестрят рубашки; мяч живой то мечется в ногах, как молния кривая, то -- выстрела звучней -- взвивается, и вот подпрыгиваю я, с размаху прерывая его стремительный полет. Увидя мой удар, уверенно-умелый, спросила ты, следя вращающийся мяч: Твой спутник отвечал, что, кажется, я родом из дикой той страны, где каплет кровь на снег, и, трубку пососав, заметил мимоходом, что я -- приятный человек.

И дальше вы пошли. Туманясь, удалился твой голос солнечный. Я видел, как твой друг последовал, дымя, потом остановился и трубкой стукнул о каблук.

А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы, что вот один из тех беспечных игроков в молчанье, по ночам, творит, неторопливый, созвучья для иных веков. Поглядел я на звезды, горящие, как высокие скорбные мысли, и лучи удлинялись колючие, ослепили меня и повисли на ресницах жемчужины жгучие. О, стекайте по тайным морщинам, слезы яркие, слезы тяжелые! Над минувшим, над счастьем единым разгорайтесь, лучи невеселые Все ушло, все дороги смешались, разлюбил я напевы искусные Только звезды у сердца остались, только звезды, большие и грустные По мосту над бешеною бездной чудовище с зарницей на хребте как бы грозой неистово-железной проносится в гремящей темноте.

И, чуя, как добычу, берег дальний, стоокие, по морокам морей плывут и плещут музыкою бальной чертоги исполинских кораблей. Наклон, оправданное вычисленье да четкий повторяющийся взрыв -- и вот оно, Дедала сновиденье, взлетает, крылья струнные раскрыв. Скользит за вестью весть -- шум голосов бесчисленных, тревожных и жалобных скользит из края в край.

И ты -- на бледной полосе дороги, ты, странник загорелый, босоногий, замедли шаг и с ветром замирай, внимая проплывающему пенью. Гудит, гудит уныние равнин, и каждый столб ложится длинной тенью, и путь далек, и ты один Их красоту задуют ветерки задорные, но в этот вечер -- самый весенний из весенних вечеров -- они чудесней всех твоих даров, незримый Зодчий!

Кто-то тихо, чисто в цветах звенит кто, ангел или дрозд? Я здесь, упрямый, юродивый, у паперти стою и чуда жду, и видят грусть мою каштаны, восхитительные храмы Люблю я тайные кочевья Целую умерших, во сне. Колосья, девушки, деревья -- навстречу тянутся ко. Еще не дышит вдохновенье, а мир обычного затих: И полумысли, полузвуки вплывают в дымчатый мой сон, белея в сумерках, как руки недорисованных Мадонн Стояли мы на белых ступенях, в полдневный час, у моря, и на юге, сверкая, колебались корабли.

Твои глаза, твои покорные глаза, я отвечал. Потом мы побрели вдоль берега, ладонями блуждая по краю бледно-каменной ограды.

Внебрачная любовь на всю жизнь?

Ты слабо улыбалась, любуясь парусами кораблей, как будто вырезанными из солнца. По сырому песку перед нами скользят наши узкие черные тени. Ты о прошлом твердишь, о разбитой волне, а над морем, над золотоглазым, кипарисы на склонах струятся к луне, и внимаю я райским рассказам.

Отражаясь в воде, колокольчики звезд непонятно звенят, а над морем повисает горящий, змеящийся мост, и как дети о прошлом мы спорим. Вспоминаем порывы разбрызганных дней. Это больно, и это не нужно Мы идем, и следы наших голых ступней наполняются влагой жемчужной.

Завтра, милый, улетаем -- утром сонным в сентябре. В Цареграде -- на закате, в Назарете -- на заре. Но на север мы в апреле возвращаемся, и вот ты срываешь, инок тонкий, первый ландыш у ворот; и, не понимая птичьих маленьких и звонких слов, ты нас видишь над крестами бирюзовых куполов. Озаряет ночная жемчужина олеандровые лепестки. Наклонился апостол к апостолу. У Христа -- серебристые руки. Ясно молятся свечи, и по столу ночные ползут мотыльки. Она давно ушла, она давно забыла Ее задумчивость любил я Это было в апреле лет моих, в прелестные лета, на севере земли Печаль и чистота сливались в музыку воздушную, в созвучья нерукотворные, когда, раздвинув сучья, отяжелевшие от желтых звезд и пчел, она меня звала.

Я с нею перечел все сказки юности, туманные, как ивы над серым озером, на скатах, где, тоскливый, играл я лютикам на лютне, под луной Ее задумчивость любил. Надо мной она как облако склонялась золотое, о чем-то сетуя и в счастие простое уверовать боясь. Ее полуобняв, рассказывал я сны. Тогда, глаза подняв и лучезарная в них осень улыбаласьона глядела вдаль, и плавно колебалась тень ивовой листвы на платье, на плечах ее девических, а волосы в лучах горели призрачно Я видел, ты витала меж алмазных стволов и черных листьев, под луной, воздушно выбегала из бессвязных узоров сумрака на луг лесной.

Твое круженье было молчаливо, как ночь, и вдохновенно, как любовь Руками всплескивала, и тоскливо склонялась ты, и улетала вновь. И волосы твои струились, ноги стремительно сияли, и луна в глазах плясала Любовались боги лесные, любовалась тишина А жизнь, а жизнь, распутывая тени, к тебе тянулась, бредила, звала, но пеньем согласованных движений ты властно заколдована была Кто укажет кнутом, обернувшись ко мне, меж берез и рябин зеленеющий дом? Кто откроет мне дверь?